Неточные совпадения
Зачем же выставлять напоказ бедность нашей жизни и наше грустное несовершенство, выкапывая людей из глуши, из отдаленных закоулков государства? Что ж делать, если такого свойства сочинитель, и так уже
заболел он сам
собственным несовершенством, и так уже устроен талант его, чтобы изображать ему бедность нашей жизни, выкапывая людей из глуши, из отдаленных закоулков государства! И вот опять попали мы в глушь, опять наткнулись на закоулок.
Ему отчего-то было тяжело. Он уже не слушал ее раздражительных и кокетливых вызовов, которым в другое время готов был верить. В нем в эту минуту умолкла
собственная страсть. Он
болел духом за нее, вслушиваясь в ее лихорадочный лепет, стараясь вглядеться в нервную живость движений и угадать, что значило это волнение.
Душа давно привыкла с тупою, молчаливою
болью в природе видеть лишь мертвую пустыню под покрывалом красоты, как под обманчивой маской; помимо
собственного сознания, она не мирилась с природой без Бога.
— Я не буду говорить о себе, а скажу только о вас. Игнатий Львович зарывается с каждым днем все больше и больше. Я не скажу, чтобы его курсы пошатнулись от того дела, которое начинает Привалов; но представьте себе: в одно прекрасное утро Игнатий Львович серьезно
заболел, и вы… Он сам не может знать хорошенько
собственные дела, и в случае серьезного замешательства все состояние может уплыть, как вода через прорванную плотину. Обыкновенная участь таких людей…
Я стоял с книгой в руках, ошеломленный и потрясенный и этим замирающим криком девушки, и вспышкой гнева и отчаяния самого автора… Зачем же, зачем он написал это?.. Такое ужасное и такое жестокое. Ведь он мог написать иначе… Но нет. Я почувствовал, что он не мог, что было именно так, и он только видит этот ужас, и сам так же потрясен, как и я… И вот, к замирающему крику бедной одинокой девочки присоединяется отчаяние,
боль и гнев его
собственного сердца…
Углы рта Александры Яковлевны снова дрогнули. Она хотела крикнуть, что ей не нужно подачек из ее
собственных денег, но до
боли закусила губу и смолчала.
С удивлением, с тоской и ужасом начинал Ромашов понимать, что судьба ежедневно и тесно сталкивает его с сотнями этих серых Хлебниковых, из которых каждый
болеет своим горем и радуется своим радостям, но что все они обезличены и придавлены
собственным невежеством, общим рабством, начальническим равнодушием, произволом и насилием.
Как не помнить! Дело было в том, что хотя на свете и существует фельдшер Демьян Лукич, который рвет зубы так же ловко, как плотник ржавые гвозди из старых шалевок, но такт и чувство
собственного достоинства подсказали мне на первых же шагах моих в Мурьевской больнице, что зубы нужно выучиться рвать и самому. Демьян Лукич может и отлучиться или
заболеть, а акушерки у нас все могут, кроме одного: зубов они, извините, не рвут, не их дело.
В разлуке с ним рана будто раскрывалась вновь,
боль оживала, и она стремилась к своему маленькому другу, чтобы неустанною заботой утолить свое
собственное страдание.
К половине сентября начинает сводить священник полевые счеты и только вздрагивает от
боли. Оказывается, что ежели отложить на семена, то останется ржи четвертей десять — двенадцать, да овса четвертей двадцать. Тут — и на
собственное продовольствие, и на корм скоту, и на продажу.
Я понимал, что она сама обдумывала, может быть, какой-нибудь свой
собственный план о близком, предстоящем разрыве, и могла ли она его без
боли, без горечи обдумывать?
Школьники не подозревали тогда, что этот угрюмый, никогда не улыбавшийся господин, с журавлиной походкой и длинным носом — сердцем сокрушался и
болел о каждом из них почти так же, как о
собственном сыне.
— В клуб? — горько прошептала она. — Не в клуб вы едете, ветреник! В клубе некому дарить лошадей
собственного завода — да еще серых! Любимой моей масти. Да, да, легкомысленный человек, — прибавила она, возвысив голос, — не в клуб вы едете. А ты, Paul, — продолжала она, вставая, — как тебе не стыдно? Кажется, не маленький. Вот теперь у меня голова
заболела. Где Зоя, не знаешь?
Я слышал, как Фаинушка всхлипывала от
боли, силясь не отставать, как"наш
собственный корреспондент"задыхался, неся в груди зачатки смертельного недуга, как меняло, дойдя до экстаза, восклицал: накатил, сударь, накатил!
Вся жизнь ее, все интересы были в работе, неудачами завода она
болела как
собственными, все силы клала в завод, совсем так, как рачительный крестьянин — в свое деревенское хозяйство.
Устинья Марковна с душевной
болью чувствовала одно: что в своем
собственном доме Родион Потапыч является чужим человеком, точно ему вдруг стало все равно, что делается в своем гнезде. Очень уж это было обидно, и Устинья Марковна потихоньку от всех разливалась рекой.
Иногда ему сдавалось, что он
собственный труп везет, и лишь пробегавшие изредка горькие судороги неизлечимой душевной
боли напоминали ему, что он еще носится с жизнью.
Одна
боль собственного его сердца, прежде всяких наказаний, убьет его своими муками.
Ей до
боли хотелось затемнить светлый образ ее приемной дочери, который так резко оттенял ее
собственный мрачный силуэт, в чем, конечно, не могла внутренне не сознаваться эта ужасная женщина.
Брошу я мой глупый дневник. Оттого у меня и голова
болит, что я поздно встаю. Тушу свечку в пятом часу. Что я, печатать, что, ли хочу свой
собственный роман? Тут и романа-то никакого нет.
Это ее возмутило и срамило в
собственных глазах. Все из-за него, из-за презренного мужчины, променявшего ее на суслика. Надо было пересилить глупый бабий недуг — и она пересилила его. Осталась только тупая
боль в висках. Незаметно она забылась и проспала. Когда она раскрыла отяжелевшие веки, вечерняя заря уже заглянула в скважины ставень. В доме стояла тишина; только справа, в комнатке горничной, чуть слышно раздавался шепот… Она узнала голос Низовьева.
И потухло злобное, и что-то очень похожее на любовь смутило жестокое сердце, одичавшее в одиночестве, омертвевшее в
боли собственных ран: «Бедный ты мой мальчик, да за что же такое наказание!
Вот отчего говорится, что нет отечества краше
собственного отечества; вот отчего ни об чем не
болит сердце такою острою
болью, как об отечестве.
Впрочем, из этого следует, что бабе было холодно, что
болела у нее слабая грудь, а наконец и то, что ее беспокоило состояние
собственного ребенка — чувство весьма обыкновенное, понятное каждому.
Выражается сознание, что врага у вас не находится, а что
боль есть; сознание, что вы, со всевозможными Вагенгеймами, вполне в рабстве у ваших зубов; что захочет кто-то, и перестанут
болеть ваши зубы, а не захочет, так и еще три месяца проболят; и что, наконец, если вы все еще несогласны и все-таки протестуете, то вам остается для
собственного утешения только самого себя высечь или прибить побольнее кулаком вашу стену, а более решительно ничего.
Когда сие ему сделает хотя небольшую
боль, то вероятнее всех ученых доказательств из
собственного своего опыта познает он, что оскорблять чувства, следовательно, и нежить, — можно».
Он начал пятиться, но не прошел и двух аршин, как почувствовал, что его правая рука слабеет и отекает. Затем вскоре наступил момент, когда он услышал свой
собственный душу раздирающий крик и почувствовал острую
боль в правом плече и влажную теплоту, разлившуюся вдруг по всей руке и по груди… Затем он слышал голос Максима, понял выражение ужаса на лице прибежавшего следователя…
Единственный труд, который он позволял жене, — это собственноручно мыть его
собственный большой чайный стакан; но, принимая этот стакан, уже налитый крепким чаем, он всякий раз испытывал большое, даже до
боли, острое чувство благодарности.
Страдая от
боли, о
боли именно и кричат, и если рассказывают анекдоты, как Сирано, то в непременной связи с
собственным геморроем.
Что есть много в коренной природе нашей, нами позабытой, близкого закону Христа, — доказательство тому уже то, что без меча пришел к нам Христос, и приготовленная земля сердец наших призывала сама собой Его слово, что есть уже начала братства Христова в самой нашей славянской природе, и побратанье людей было у нас родней даже и кровного братства, что еще нет у нас непримиримой ненависти сословья противу сословья и тех озлобленных партий, какие водятся в Европе и которые поставляют препятствие непреоборимое к соединению людей и братской любви между ними, что есть, наконец, у нас отвага, никому не сродная, и если предстанет нам всем какое-нибудь дело, решительно невозможное ни для какого другого народа, хотя бы даже, например, сбросить с себя вдруг и разом все недостатки наши, все позорящее высокую природу человека, то с
болью собственного тела, не пожалев самих себя, как в двенадцатом году, не пожалев имуществ, жгли домы свои и земные достатки, так рванется у нас все сбрасывать с себя позорящее и пятнающее нас, ни одна душа не отстанет от другой, и в такие минуты всякие ссоры, ненависти, вражды — все бывает позабыто, брат повиснет на груди у брата, и вся Россия — один человек.
Все почти знали, что я нуждался, но были уверены, что это происходит от
собственного моего упрямства, что мне стоит только присесть да написать небольшую вещь, чтобы получить большие деньги; а я не в силах был произвести ни одной строки, и когда, послушавшись совета одного неразумного человека, вздумал было заставить себя насильно написать кое-какие статейки для журнала, это было мне в такой степени трудно, что ныла моя голова,
болели все чувства, я марал и раздирал страницы, и после двух, трех месяцев таковой пытки так расстроил здоровье, которое и без того было плохо, что слег в постель, а присоединившиеся к тому недуги нервические и, наконец, недуги от неуменья изъяснить никому в свете своего положения до того меня изнурили, что был я уже на краю гроба.